Предисловие
Карлос Ларронд, один из самых близких друзей и самых пылких почитателей Оскара Милоша, писал в 1944 г. (то есть спустя пять лет после смерти поэта): «Время не будет властно над творениями Милоша. Их воздействие только усилится. Весть, которую он несет, еще не достигла людей. Мы - те немногие, кому внятны ее величие и глубина. Лишь грядущее определит его истинное место». Он оказался плохим пророком. Вскоре наследие Милоша было почти полностью забыто. И сегодня еще литовского поэта знают только по его «мистерии», которую мы здесь и публикуем; впрочем, это всеми безусловно признанный его шедевр - «Мигель Маньяра».
И при жизни Милош не пользовался большим успехом у критиков и читателей. Сначала в нем видели достойного представителя плеяды символистов, «что в начале 900-х годов уже казалось анахронизмом»; был момент славы после выхода «Мигеля Маньяры» (1913); затем его поэтические поиски пошли по сложному философскому пути и прервались (если не считать отдельных посмертных публикаций) в 1926 году. Кое-кто истолковывал это молчание как следствие «обращения» в католицизм. А. Годуа решительно - и убедительно - возражает против такого понимания, утверждая, на правах близкого друга поэта, что Милош был католиком всегда, неизменно и сознательно; более того, чем дальше он продвигался в своих художественных изысканиях, тем тверже он становился в мысли, что единственное предназначение поэзии - отстаивать истину, завещанную Преданием и догматами. «Почему же в таком случае, - задается вопросом Годуа, - Милош прервал свое поэтическое творчество?» И отвечает на недоумение читателей: «Извечная мука всякого великого поэта - одиночество и то непонимание, которое оно с собой несет. Истинный поэт презирает славу, но жаждет власти над умами. Он знает, чувствует ту апостольскую миссию, которую Бог на него возложил. Когда его не слушают, не понимают, он отчаивается в этой своей высокой миссии и видит в мизантропии ту башню из слоновой кости, где он найдет убежище и приют для своих грез, оскверненных плевками глупцов. Можно сказать, что Милош всю свою жизнь был жертвой непонимания и презрительного равнодушия современников». Милош и вправду должен был особенно остро ощущать непонимание современников, если мог под конец жизни сказать: «Люди и сама природа так мне надоели и опротивели, что я по четыре раза на дню молю Бога избавить меня от смехотворного груза этой жизни».
Но мы сегодня, читая «Мигеля Маньяру», можем с уверенностью утверждать, что поэт исполнил свою «миссию». Есть два типа поэтов, - говорит Андерсен: поэт ложный и поэт настоящий. Ложного чествуют, восхваляют в журналах и литературных салонах, его обхаживают театры и академии. А истинный поэт повсюду изгой. Но пока ложный поэт «срывает аплодисменты кучки тупоумных снобов за обильно накрытым столом, там, вдали, в своей бедной мансарде, юная девушка плачет над стихами истинного поэта».
Милош был забыт не сразу. Кроме уже упомянутой книги Годуа, ему был в 1939 г. посвящен целый номер журнала «Кайе блан»; в середине сороковых годов издательство Эглоф выпустило его Полное собрание сочинений в десяти томах. О Милоше говорилось в монографическом номере журнала «Ле леттр» (1951). Затем выходили разрозненные публикации. Дальше - тишина. Нарушаемая, однако, неугасающим интересом к «Мигелю Маньяре». Возможно успех этого сочинения определяется тем обстоятельством, что в нем Милош не зачарован по-декадентски самим собой и внутренними движениями своей души, не погружен в умозрительные философские изыскания, а - как мы увидим - рассказывает подлинную историю, нечто такое, что случилось в действительности и в чем, как в высшем символе, он сумел через чистейшие образы отразить всю свою человеческую и поэтическую судьбу. Судьбу, которую мы здесь, пусть и ограниченными средствами предисловия, попытаемся воссоздать.
Не будем забывать то, что с присущей ему блистательной лаконичностью сказал о Милоше другой Оскар, Уайльд; встретив Милоша в обществе Жана Мореаса, он произнес: «Вот Мореас-поэт; а вот Милош-поэзия».
