Предисловие Юрия Вяземского
Самое главное в этой книге для меня как читателя — то, что она
интересная и понятная, хотя и поучительная тоже. Владимир Легойда тем и
отличается, что он понятен самому широкому кругу людей. Язык его, с
одной стороны, простой и доступный, с другой — невероятно глубокий.
Редкий случай, но каждый найдет в этой книге что-то свое, важное именно
для него. Ведь Легойда сам по себе очень интересный человек. Не буду
сравнивать его с моим любимым греческим героем Одиссеем — все-таки тот
герой языческий, — но автор этого сборника чрезвычайно разносторонен.
Это человек с очень широким образованием, он прекрасно знает философию,
литературу, разбирается в изобразительном искусстве... Часто
встречающиеся здесь ориентиры: Достоевский, Пушкин, Гоголь, Толстой,
Честертон, Данте, Ибсен, Джек Лондон… – все они здесь «работают на
православие». В то же время Легойда знает популярную литературу, примеры
из которой у него всегда точны и уместны. Хотя он совершенно не
заигрывает с читателем, не злоупотребляет модными словами, чтобы
привлечь аудиторию. И это очень хорошо.
Легойда — внешне человек светский, он прекрасно знает эту жизнь:
политическую, научную, студенческую, музыкальную и в каком-то смысле
даже поп-жизнь. Но парадокс в том, что при этом он очень хорошо знает
жизнь Церкви. Причем не только тексты — Евангелие, святых отцов,
Послания апостола Павла (и, кажется, на уровне свободного цитирования).
Он знает изнутри церковную практику, то, что происходит на литургии,
даже то, что совершается в алтаре. Это сочетание знаний священника у
человека, который не священник, с пониманием светского образа мысли
(притом что Легойда не вполне светский человек, ведь он давно служит
Церкви, причем деятельно и с глубоким погружением) — все это сказывается
на его текстах, манере разговаривать с людьми и производит сильнейшее
впечатление. От этого он становится и доступнее, и глубже, и понятнее.
Ренуара когда-то спросили: «Самое главное в искусстве — что или как?» На
что он, говорят, подумал и сказал: «В искусстве самое главное — кто».
Вот Легойда как кто, как автор — очень интересен. /…/
Если же говорить о Первоисточнике… Евангелие у Легойды — это живой
ориентир, компас, который всегда в руке. Не моральная догма, не свод
правил, не азбука нравоучений. Потому что если так — то читатель
думающий, и тем более сомневающийся, сразу чувствует назидание. Вот
Легойда не назидает. Он пытается дать нам возможность увидеть в
Евангелии то, чего мы до этого не видели.
Это очень здоровая книга, хотя ее автор в восьмидесяти процентах случаев говорит о наших болезнях.
Юрий Вяземский, автор и ведущий передачи «Умники и умницы»,
заведующий кафедрой мировой литературы и культуры МГИМО (У) МИД России,
член Патриаршего Совета по культуре
***
(Далее следует отывок из книги)
НАШ САМОЛЕТ ВПЕРЕД ЛЕТИТ?
Пилот:
—
Диспетчер, диспетчер, как слышите? Сообщаю свои координаты: высота над
океаном 300 метров, до суши — 500 километров, горючее на исходе! Как
слышите? Что делать? Что делать?
Диспетчер:
— Внимание! Внимание! Повторяйте за мной: «Отче наш, иже еси на небесех...»
Это,
конечно, анекдот. Но ведь все мы с вами находимся в таком самолете! И
никому не известно, когда его полет прекратится. Наверняка мы знаем
только одно: полет конечен. Наша жизнь, которая началась помимо нашей
воли, закончится, скорее всего, тоже без нашего желания. Поэтому два
самых острых, самых страшных вопроса для нас: зачем жить и как жить? Они так тесно связаны друг с другом, что решить один без другого вряд ли возможно.
Если наша жизнь — «дар напрасный, дар случайный», то варианты обращения с этим даром вполне понятны и незамысловаты.
Было
бы здоровье — остальное купим! Вот девиз одного из этих вариантов. В
разные времена в разнообразных формах проявляется он в культуре народов и
стран, от изысканного в своей умеренности гедонизма эпикурейцев до
скульптурно-технической работы над своим телом современных кинокумиров.
Однако в падающем самолете не так важно, каков объем твоего бицепса или
талии, и даже какова чистота твоих легких — воды смерти с одинаковым
безразличием сомкнутся над головами всех. А если уж совсем начистоту, то
слоган «главное — здоровье» — одна из величайших пошлостей, когда-либо
произведенных на свет человеческим сознанием. И прежде чем с возмущением
оспаривать это утверждение, попытайтесь представить себе планету,
населенную миллиардами абсолютно здоровых людей, вся жизнь
которых направлена исключительно (или прежде всего) на поддержание их
здоровья. Невеселая картина, правда? Нет, я вовсе не против здоровья,
только вот оно никак не может быть главным.
«Мой
труд вливается в труд моей республики» — написал Маяковский о другой
версии жизни как случайности. Моя, единичная жизнь сама по себе смысла
не имеет. А вот если я отдаю ее на благо тех, кто придет после меня, то
честь мне и хвала. Однако еще до того, как Маяковский лихо сформулировал
этот старинный принцип, ему — не менее ловко — ответил Базаров: «Какое
мне дело до счастья человечества, если из меня лопух будет расти?». И
действительно: все мое существо мучительно цепляется за сильнейшее
внутреннее ощущение, что моя, именно моя жизнь имеет ценность. И не
просто какую-то временную, но непреходящую. Даже современный
прагматик-материалист в глубине своей, несуществующей по его мнению души
очень хочет надеяться на то, что чем-то и он «эксклюзивно» ценен…
Гармонично
развитая личность — не что иное, как вариации на эти две темы: жизнь
для себя и жизнь для других. Иными словами, можно ходить в «качалку» и
ездить в санатории, да при этом еще и легко отличать Канта от Конта (не
только по именам, но и по текстам), а также знать, что Фидий — это
древнегреческий скульптор, а Полоний — не только радиоактивный элемент,
но еще и персонаж шекспировского «Гамлета». В идеале — еще и приносить
пользу обществу, друзьям и знакомым и проч. Короче говоря, быть дельным
человеком и думать о красе как ногтей, так и мыслей. Только вот конца
всех этих многочисленных событий это никак не отменяет:
И
оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд,
которым трудился я… все — суета и томление духа, и нет от них пользы под
солнцем!.. И сказал я в сердце моем, что и это — суета; потому что
мудрого не будут помнить вечно, как и глупого… мудрый умирает наравне с
глупым. И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела,
которые делаются под солнцем; ибо все — суета и томление духа! (Еккл. 2, 13-17).
А
от такой ненависти — не один ли шаг до еще одного, последнего решения
проблемы: отказаться от этого дара, самому прервать свое существование,
почувствовать полную власть над своей жизнью?! Прекратить жизнь… А если —
не получится? Если это и есть та самая страшная и — увы! — непоправимая
ошибка? Непоправимая, так как впереди — не милый и нежно-лирический
«день сурка», и не прекращение бытия, а тьма холодной и страшной
вечности. Той вечности, в которой нет даже булгаковского покоя для
Мастера, а есть постоянное, леденящее или обжигающее чувство ошибки,
которую уже никогда не исправить…
Вот,
собственно, и все основные варианты: жизнь для себя — жизнь для других —
прекращение жизни. Однако, какой бы вариант мы ни выбрали, мучительные
вопросы все равно останутся: для чего жить? Как жить?
Что
такое смерть — конец жизни или переход в иное состояние? В другую
жизнь, которая, конечно, весьма зависит от того, как я провел годы на
земле, но еще больше связана с Тем, Кто положил начало любой жизни, Кто
Сам есть Жизнь и Любовь. И Радость.
Все
мы находимся в самолете жизни, который может быть более или менее
комфортабельным, а его полет — более или менее длительным. Но всегда —
конечным. И главное, что нам надо обязательно сделать, — обратиться к
Тому Диспетчеру, от Которого единственно зависит окончание полета.
Успеем?
